Recent twitter entries...

  •  

Корреспондент: Искусство прогресса. Интервью с Рафаэлем Лозано-Хэммером

Опубликовано | Размещено в: Шоу-бизнес | Опубликовано 19-09-2013

0

Рафаэль Лозано-Хэммер, объединяющий искусство и науку, добрался до столицы Донбасса. Художник, который потряс Лондон и Мехико, в интервью журналисту Корреспондента Оксане Мамченковой рассказал о своем арт-проекте в Донецке и эволюции современного творчества

Под потолком просторного выставочного помещения донецкого культурно-образовательного центра Изоляция — стройные ряды лампочек. В углу еще одна, подсоединенная к сенсорам, которые считывают сердечные ритмы взявшихся за них посетителей. Информация о пульсах разных людей накапливается в памяти устройства, и каждая лампочка на потолке мигает в ритме сердцебиения одного из посетителей.

Это Комната пульса — интерактивная инсталляция мексиканско-канадского художника Рафаэля Лозано-Хэммера. Медитативный проект о человеческом взаимодействии и конечности жизни был придуман семь лет назад, с тех пор демонстрировался в разных странах мира, а теперь приехал в Украину.

Специально к открытию проекта в донецком арт-центре, который три года назад разместился в стенах свернувшего мощности завода по производству изоляционных материалов, а теперь претендует на звание одной из ведущих выставочных площадок страны, Лозано-Хэммер даже подготовил перформанс. С помощью медитации он максимально замедлил свой пульс, а затем, постепенно разгоняя его, передавал данные об ускоряющемся сердцебиении на сенсоры датчиков. Вспышки лампочек сопровождались мощными ударами из динамиков. Звуки, наслаиваясь, превращались в музыку.

Лозано-Хэммер не просто один из самых именитых художников, когда-либо посещавший Донецк, — он звезда мирового масштаба. Мастер реализовал более 70 проектов в десятках стран мира и не раз производил впечатление на публику и критиков в ходе престижных международных арт-форумов вроде Венецианской биеннале. Его работы хранят в своих коллекциях авторитетные музеи, такие как нью-йоркский МоМА и лондонский Tate.

Отличительные черты Лозано-Хэммера — живое взаимодействие со зрителем и активное использование современных технологий. Последнее закономерно, ведь прежде чем податься в художники, этот сын владельцев модного ночного клуба в Мехико изучал в университете химию. А затем настолько увлекся новейшими технологиями, что теперь с уверенностью причисляет себя к гикам, то есть людям, помешанным на компьютерных микросхемах и алгоритмах.

Впрочем, сложности программирования остаются в закулисье, а зритель получает захватывающий аттракцион, в котором увлекательно принимать участие.

Корреспондент разговаривал с Лозано-Хэммером сразу после открытия его выставки в Донецке. При свете мигающих лампочек своей Комнаты пульса художник не скрывал восторга от пространства, в котором представил работу, а также намекнул на возможное возвращение в Украину с новыми проектами на городских площадях.

— Идея создания Комнаты пульса появилась семь лет назад. Изменилось ли ваше собственное восприятие работы за это время?

— Проект меняется в первую очередь архитектурно. Ведь реакция зрителей на сердце практически одинакова — люди сразу понимают, что происходит. Мне нравится эта очевидность.

Но меняется архитектура, ведь мы делали проект в стенах старых фабрик, делали его в музеях, в общественных местах. Так что в зависимости от места демонстрации я подчеркиваю различные элементы. Здесь, в Донецке, я немного смутился, когда впервые увидел песок под ногами. В прошлом я предпочитал, чтобы пол имел хорошую отражающую способность. Но теперь я в полном восторге. Песок мягкий, теплый, отчего свет становится менее ярким и больше напоминает свет от свечей.

— Откуда взялась идея?

— Моя жена была беременна двойней. Так как я «ботан» и помешан на компьютерах, то попросил врача [во время УЗИ] использовать две ультразвуковые машины, чтобы мы одновременно могли послушать сына и дочь. И мы обнаружили, что их сердцебиения совершенно разные. Они отличались друг от друга, а сложенные вместе, образовали музыку, создавали сложный звук. Как когда слушаешь музыку [американского композитора-минималиста] Стивена Райха или того же [американца] Филипа Гласса и обнаруживаешь, что повторяющиеся последовательности музыкальных отрезков, немного сдвигаясь, образуют сложный узор. Так что мы захотели взять и превратить это [звук сердцебиения] в нечто визуальное, что-то для большой аудитории.

— Если посмотреть на крупные арт-мероприятия последних лет, можно обнаружить, что взаимопроникновение науки и искусства превратилось в мировой тренд. Как человек, хорошо знакомый с обеими сферами, что думаете об этом процессе?

— Правда в том, что две эти сферы очень отличаются друг от друга. Но их объединяет тот факт, что они экспериментальны, они имеют дело с неизвестным.

Cуть искусства состоит в том, что оно усложняет, пытается создать
двусмысленность, тишину, момент замешательства. В науке же мы хотим противоположного. В науке мы стремимся упрощать, предсказывать развитие событий

При этом суть искусства состоит в том, что оно усложняет, пытается создать двусмысленность, тишину, момент замешательства. Например, поэтическое произведение только выигрывает от того, что может быть по-разному прочитано разными людьми. Это то, чего мы жаждем, — множественность значений. В науке же мы хотим противоположного. В науке мы стремимся упрощать, предсказывать развитие событий. Эти моменты являются ключевыми.

В то же время методология у них часто сходная, потому что, в конце концов, мы ищем эмпирические подходы к изучению темы. Мы задаемся вопросом «а что, если?». Что будет, если мы превратим сердцебиение в свет? То же самое в науке. Мы выдвигаем гипотезу, а затем пробуем эмпирически найти ответы. Только вот в искусстве мы, наоборот, ищем вопросы.

— Что-нибудь еще науку и искусство объединяет?

— Любопытство, способность преклоняться перед чем-то более масштабным, чем ты сам. Думаю, что нынешнее восприятие науки среди гуманитариев сильно устарело, ведь люди по-прежнему воспринимают ее как позитивизм образца XIX века. В то время как на самом деле наука — это нечто необычайно захватывающее, она полна сомнений. Как, например, тот же феномен фотона, способного проявлять свойства как частицы, так и волны. Мне очень нравится эта эксцентричная сторона науки, из которой искусство может извлечь немало выгод. Так что, конечно же, я читаю очень много научных книг для вдохновения.

— Часто работы художников, в которых используются какие-то научные разработки, трудно понять как раз из-за этой их заумной научной составляющей. Ваши работы, наоборот, максимально понятны. Доступность для вас важна?

— Очень важна. Идеальной для меня является абсолютно самоочевидная система, чтобы зрители сразу понимали, как она работает. Как эта [показывает на мигающие огни Комнаты пульса]. Думаю, тут все понятно сразу.

— Вы ставите перед собой цель спровоцировать людей, подтолкнуть к чему-то?

— Иногда да. К примеру, мои проекты с человеческими тенями настолько выразительны, что часто люди приходят вновь на следующий день, но уже с конкретной целью или же с другом, чтобы поэкспериментировать. Это очень увлекательно.

А в этом проекте [Комната пульса] люди, например, наматывают круги, чтобы проверить, насколько быстрым станет пульс, или же медитируют, чтобы сильно его замедлить. Такого рода вещи очень интересны, ведь люди понимают, что в конечном счете содержание — это то, что привносят они.

— Вы наверняка ведете статистику. В каком проекте приняло участие наибольшее количество людей?

— Это был проект, сделанный для празднования начала нового тысячелетия в Мехико, где посредством интернета мы привлекли 800 тыс. участников [проект Вектор высоты (1999), где любой желающий через интернет мог смоделировать световые скульптуры в небе, направляя прожекторы].

 Музеи больше не хранилища мертвых вещей — они становятся местами, позволяющими пережить определенный опыт

Впрочем, работы, которые могут увидеть лишь несколько человек, настолько же важны для меня. Потому что дело не в размере аудитории — хоть я, признаться, и люблю толпы, — дело в том, каков будет эффект, во что вырастет посеянное зерно.

— А какие основные выводы вы сделали, на протяжении 20 лет наблюдая за поведением людей у ваших работ?

— Все очень зависит от проекта. Иногда можно сделать обобщение, но в большинстве случаев люди непредсказуемы, и это мне очень нравится. Так что единственный вывод, который я могу вам предложить, — люди непредсказуемы, и, думаю, это очень здоровая тенденция. Как бы я ни пытался предугадать поведение, оно окажется именно таким, что удивит меня.

— Какой из проектов оказался наиболее дорогостоящим?

— Я делал проект на Трафальгарской площади [перформанс-инсталляция Подгонка (2005) в Лондоне], данный проект также был показан в пяти британских городах. Он стоил 1,5 млн фунтов [стерлингов]. Это немало. (Улыбается.)

— Это из-за дороговизны технологий?

— Именно. Но когда дело касается таких больших проектов, как этот, покупка оборудования является капиталовложением. К примеру, все то оборудование теперь находится в специальном культурном центре, и я даю мастер-классы, в ходе которых учу художников использовать технологии для их собственных проектов. Мне кажется, всегда очень важно находить такие смешанные варианты, когда кто-то один делает капиталовложение, но выигрывает от него большое количество людей.

— Вы работаете в студии с командой. Может произойти так, что ваша задумка кардинально меняется благодаря идеям, предложенным кем-то из сотрудников?

— Так случалось много раз, это всегда сотрудничество. Многие из моих ассистентов сами художники, и я это очень ценю, потому что у них есть чутье насчет того, что может сработать. Однако что бы ни разрабатывалось в моей студии, необходим режиссер. Должно быть четкое видение, которое служит основой, как позвоночник в организме. Я знаю, что существуют коллективы, способные взаимодействовать без явного лидера. Но я никогда не мог так работать. Мне необходима структура, чтобы каждый знал, что должен делать.

— Какие тренды в мировом арт-процессе кажутся вам наиболее интересными?

— Мне нравится, что искусство соучастия, интерактивное искусство и перформанс превращаются в норму, то есть становятся приемлемыми с точки зрения музеев. Музеи больше не хранилища мертвых вещей — они становятся местами, позволяющими пережить определенный опыт. По-моему, это наиболее важное из последних мировых достижений. Кроме того, это легитимирует музеи как культурные институты. Ведь если публика становится их частью, если появляется ощущение соучастия, люди откликаются. Они воспринимают это [музеи] не как нечто чуждое, а как то, частью чего они являются.

— Что думаете о противостоянии живописи и новых медиа? Вернется ли живопись на лидирующие позиции в искусстве?

— Она никогда и не покидала их. Люди рисуют — сегодня живописцев на планете больше, чем когда-либо в пересчете на душу населения. Штука в том, что эти разновидности искусства никогда не конкурировали, они срабатывают вместе, как в концерте. Именно поэтому я терпеть не могу слово «новые» в термине «новые медиа». Потому что то, чем занимаюсь я, берет свои истоки в традиции, которой сотни лет. Это основано на [жанре] фантасмагории, на ранних экспериментах с техниками и материалами. Так что, полагаю, у каждого свое место, и происходит диалог. Никогда не случится так, что какое-то медиа исчезнет.

***   

Этот материал опубликован в №36 журнала Корреспондент от 13 сентября 2013 года. Перепечатка публикаций журнала Корреспондент в полном объеме запрещена. С правилами использования материалов журнала Корреспондент, опубликованных на сайте Корреспондент.net, можно ознакомиться здесь. 

Оставить комментарий

You must be logged in to post a comment.